Чурко Ю. Волшебство пантомимы

Чурко Ю. Волшебство пантомимы // Советская Белоруссия. 1981. 7 мая.

Волшебство пантомимы

Есть немало причин заметного повышения в наше время интереса к пластическим искусствам – балету, пантомиме. Думается, все эти причины в конечном итоге сводятся к тому, что пластические искусства оказались способными ответить на существенные эстетические запросы современного зрителя, освоить художественные тенденции времени. Им оказалось по силам осмыслить и воплотить самые серьезные и общественно значимые проблемы действительности, дать им не эмпирически бытовое, а философское толкование, найти для них емкую и яркую художественную форму.

Именно этими качествами привлекли и поразили меня первые спектакли созданного недавно в Минске театра пантомимы. Свое существование он начинал как любительский коллектив «Рух» и за десять лет напряженной работы, успеха у зрителей и побед на всесоюзных и международных конкурсах завоевал право на профессиональный статус. «Сымон-музыка», поставленный по мотивам произведения Я. Коласа, и «Зов», созданный по сценарию автора обоих этих спектаклей В. Колесова – организатора и бессменного руководителя «Руха», - не пересказывают, как это бывает обычно, сюжетные истории. Они являются своеобразными философскими размышлениями о жизни, о роли и предназначении человека, о добре и зле, об актуальнейших вопросах для нынешнего.

Секрет этого творческого успеха кроется, прежде всего, в огромном энтузиазме, влюбленности в свое искусство создателей и участников спектаклей. Все двенадцать артистов труппы постоянно находятся на сцене и буквально делают чудеса, самоотверженно «работают волшебниками», перевоплощаясь то в тянущиеся к солнцу молодые побеги зелени, то в скорбные колокола Хатыни, то в стремительных амазонок, натягивающих тугую тетиву лука.

Секрет восхищающей выразительности спектаклей нового театра заключается, конечно, и в неистощимой изобретательности В. Колесова, его особной способности видеть мир в пластических образах. Словно фокусник-чародей, в мнгновение ока превращает он дрожащих от страха, кротких овечек в зловещих черных птиц, а затем вдруг – в плакальщиц в траурных одеждах. В сотрудничестве с художником Д. Моховым он легко переносит действие из древней Эллады в сегодняшний Сальвадор, от фантасмагории переходит к реальности. Для достижения этого широко используются пластические метафоры, символы, аллегории, постановщики обращаются к ассоциативному способу мышления, отсылают нас то к истории, то к литературе, то к живописи.

Надо прямо сказать, что смотреть такой спектакль – занятие не очень легкое, тем более, что пантомима в нашей республике, да, пожалуй, и в стране, является искусством сравнительно молодым. Но быть зрителем такого спектакля – занятие в то же время чрезвычайно интересное. Расшифровывая происходящее на сцене, присутствующие в зале волей – неволей вовлекаются в творчество, становятся как бы соавторами, увлекаются процессом создания спектакля. Об этом свидетельствуют чуткая, я бы даже сказала, напряженная тишина, которая стоит во время действия, апплодисменты, возникающие стихийно во время удач постановщика, художника, исполнителей. А таких образных находок, на языке технике которые названы были бы изобретениями, открытиями, в спектаклях много.

Авторы умеют с помощью самых, казалось бы, простых средств создать поразительные зрительные впечатления. Взять, кпримеру, сценографическое решение «Сымона - музыки». Особый фигурный занавес.ю который, по сути дела, является единственной декорацией спектакля, оказывается не только фоном, но и как бы полноправным действующим лицом. Причудливо меняя свою форму, он то скрывает и защищает героев, то угрожающе смыкается вокруг них, становится то соломенной кровлей хаты, то таинственной, пугающей чащобой.

Столь же многомерный образ создается и с помощью огромного красного полотнища в «Зове»ю В начале спектакля оно, словно пламя, из которого рождается человек, и одновременно – факел, несомый им, красное знамя, развивающееся за его плечами; в сцене «Нет!» - оно ассоциируется с морем крови, в котором по колено утопает воин; в «Хатыни» - будто бушующий костер, пожирающий все живое, а затем тлеющие и тихо угасающие угли; в пантомиме «Время, вперед!» раскаленная плавка в доменной печи, человеком, «укрощенный огонь».

Пластическая оратория в 11 пантомимах, объединенных размышлением о событиях эпохи, - такой подзаголовок дали «Зову» его авторы. Воплотить замысел было бы, очевидно, не под силу одной пантомиме, какой бы экспрессивной она не являлась. И постановщик обращается за помощью не только к сценографии, но и к музыке, - в спектакле звучат фрагменты из произведений И.-С. Баха, А. Скрябина, Д. Шостаковича, Г. Свиридова, И. Лученка, современных зарубежных композиторов (музыкальное оформление Н. Мамина). Столь широкая музыкальная палитра объясняется тем, что авторы рассказывают о самых различных событиях из истории человечества. Одни из них получили, как уже было сказано, высокохудожественную сценическую интерпретацию, а к некоторым пантомимам можно предъявить претензии.

Так, излишне упрощенно, как мне кажется, решена борьба с фашизмом в эпизоде «Нашествие», статичен финал «Освобождения», затянуты эпизоды «Мир», «Марафон», чрезмерно унисонно построена композиция движений в эпизоде «Время, вперед!», где для создания пластического образа, соответствующего музыке Свиридова, надо было бы обратиться к приемам полифонии. И, пожалуй, можно посоветовать театру не слишком увлекаться мрачными красками, не драматизировать излишне наш и без того драматичный век. Прибпвление юмора увеличило бы, к тому же, амплитуду эмоций, еще более разнообразило бы краски спектаклей. Это относится и к «Сымону-музыке», названия последних сцен которого говорят сами за себя: Зло, отчаяние, Насилие, Борьба.

И еще одно попутное пожелание. Такой сюжетный спектакль с последовательным развитием действия, каким является «Сымон-музыка», требует написания специальной музыки. Для него мало пригоден принцип подбора музыкального материала, который можно принять в «Зове», где драматургия носит коллажный характер.

Еще одним весомым слагаемым спектакля, кроме собственно пантомимы, сценографии и музыки, является в «Зове» поэзия и, в частности, стихи Э. Межелайтиса. Именно они объединяют в единое целое отдельные пластические фрагменты, к тому же, возвышенные над бытом, наполненные глубокими раздумьями, они оказались удивительно созвучными обобщенным образам спектакля. Но, видимо, в. Колесову стоит более тщательно поработать над подбором стихов. Некоторые из них не очень удачно предваряют идущие следом движения, не везде являются движущими звеньями драматургического действия.

Говоря о взаимодействии пантомимы с литературой, не могу не поделиться и одним, неожиданным для меня фактом. Спектакль «Зов» оказался куда более ценным, стройным и точным, чем литературный сценарий, по которому он создан. Поэтические, обобщенные пластические образы, смелый полет мысли, дерзкая парадоксальность параллелей направляют действие в единый поток и нередко открывают выразительные возможности, недоступные для конкретного, фиксирующего, по преимуществу, единый смысл слова. Немое искусство пантомимы становится вдруг красноречивее слов, и это – верный признак того, что театр нашел свой путь, свой язык, свои средства, свой облик.

Да, облик этот, безусловно, оригинален. По сути дела, интеграция в спектаклях театра различных видов искусства выводит эти постановки за рамки того традиционного классического искусства мимов, которое знакомо нам, скажем, по выступлениям знаменитого Марселя Марсо. Да и сами движения, более укрупненные и гармонизированные, приближаются к хореографической лексике, вернее, к тому новому, современному пластическому языку, который пришел ныне и на балетную сцену.

Приветствуя в целом сближение пантомимы с балетом, надо все же предостеречь труппу от излишнего увлечения родственным жанром и, в частности, танцевальной музыкой, а также музыкой, требующей хореографических решений. В «Зове», например, несостоятельность пантомимы становится очевидной, когда звучит зажигательная мелодия южноамериканского танца; а в «Сымоне-музыке» великолепная музыка Чайковского заставляла ждать хореографии такого шикарного дыхания, которая по силам, может быть, только балету Большого театра. Практика показывает, что чрезмерное заимствование чужих выразительных средств небезопасно – можно растерять свои.

На наших глазах рождается новое синтетическое искусство, где «чистота жанра» не имеет принципиального значения. Важно, что оно содержательно, выразительно, волнующе, самобытно. Важно также, что у нас в Белоруссии появился еще один профессиональный театр, коллектив талантливых и увлеченных людей, который уже сейчас в состоянии решать сложные идейно-художественные задачи.

Ю. Чурко, доктор искусствоведения, профессор.