Серпов-Молотов Я. Мимолет-2000

Серпов-Молотов Я. «Мимолет-2000». От театра ушей, плеч, бедер, ягодиц до аутального мультипликатора // Капитал (Иркутск). 2000. сент. № 15 (70). С. 44-49. [7 фото].

1.

Придумав броский заголовок, с «приманкой», - не интригуя читателей, сразу же его расшифрую.

Вообразите: ваше тело – тряпично. Висит на гвозде, вбитом в стену, что старый, поношенный плащ. И я слегка дергаю за нитку в рукаве – он «оживает», и само шевеление его уже, по-своему, сдается, картинно, в нем кроется зачаток, штришок некой «театральности»… А вот я прикрепляю воображаемую нить к вашему плечу и осторожно ее потянул – повел ваше тряпичное плечо, одно его, и – отпустил. Жест. Первоэлемент пантомимы. Теперь я креплю свою ниточку к шее, потом к кисти руки, к торсу – в строго определенной точке, к бедру и т.д. и вожу вашими частями тела, но – последовательно, так, чтобы каждая часть двигалась самостоятельно, независимо от других. Все это – при полнейшей расслабленности, когда спонтанно исчезает самоконтроль и сама «постановка» плеч, голов, бедер и т.д. непроизвольно, сколько выразительности в каждой телесной «детали» и той характерности, по которой, скажем, одна походка или манера нести бюст позволяет нам мгновенно, даже особо и не вглядываясь, порою издали, угадать Ивана Петровича или Марью Николаевну…

Едва ли не с тем же интересом, что на спектакли фестиваля театров пантомимы и современной пластики (четвертый за свою историю, с 1977 года, «Мимолет», прошедший в Иркутске 25 августа – 3 сентября с.г.), ходил я в эти дни на тренинги Ильи Григоревича Рутберга, президента Российского центра пантомимы, председателя фестивального жюри (третий год подряд). Это он внушал там артистам мысль о непростом искусстве владения отдельными «автономно» от других, частями тела, о концентрированной «красноречивости» их движений при всей видимой скупости «красок».

Был такой мим – Сэми Молхо, рассказывал И.Г.Р., как великий технарь он на десять голов превосходил самого Марселя Марсо. У него даже грудь была будто бы тряпичной – так впечатляюще управлял он, казалось, каждой ее клеткой, каждым квадратным сантиметром кожи! (Сейчас С.М., бросив пантомиму, зарабатывает в Вене занятиями с худеющими дамами.) Удивительно зрелищны были игровые упражнения, которые Илья Григорьевич предлагал выполнять участникам тренинга. «Вы – резиновые, воздух из вас выпущен, безвольно валяетесь на полу. А сейчас я надуваю ваше левое плечо (с характерным звуком) и затыкаю дырку. Потом - поясницу. Голень. Шею. И т.д. Я вас поднял с пола с помощью надувания. А вот я так же направляю ваш первый шаг, второй… Разделитесь на пары, один – резиновая кукла, другой – кукловод…»

Потом пары вступали в «драку», но так чтобы один другого не касался, но «бил» и реагировал на «удар» самостоятельными частями тела. Затем – снова самоограничение: полотнищем «отсекаем» две головы, профиль к профилю, и давайте-ка «разговаривать» меж собой только движениями шей. Артисты пробуют. И у кого это получается – о, какая чистота «стиля»! чем не театр! Жанр пантомимы рафинированно обнажен. Так вот, итожит И.Г. Рутберг, можно вести диалог частями тела. Кто-то бросает вопросец: «И ушами?» - «И ушами, и носами, и плечами, и стопами ног – все по отдельности! А в Польше я видел театр задов. Ягодицы «переглядывались», вступали в диалоги, будто бы глаза…

2.

Я пишу здесь об этом, чтобы обозначить «базовое пространство», от которого и стоит, наверное, вести счет, говоря об искусстве пантомимы. Но нынче искусство вообще чурается такого рода изысков, уж какая там «чистота» родов и жанров, пресловутая «специфика» и прочие «нежности» при нашей душевной и духовной бедности, вытекающей из сытости, а то и обжорства. Взять зрителя (слушателя, читателя – потребителя искусства) любой ценой – это как лозунг сталинских лет: «Мы не можем ждать милостей от природы, взять их – наша задача». Потребитель – словно на откорме в темной клетке, его пичкают «мичуринскими» гибридами искусств, с синтетическими приправами, где театр, предположим, генетически «повенчан» с киношкой и «проперчен» дурдомом, а живопись «эманациирует» в коммерческую рекламу.

Если нынче, как никогда, все дозволено, по праву сильного, в мировой политике, то что может быть запрещено в искусстве – на экране, сцене, в литературе?.. В принципе, «ударность» сексуальных игр как объекта «художеств» слабеет по впечатляемости на потребителя, приелось. Не пора ли обратиться к «опыту» позднего Древнего Рима? Когда там ставили трагедию, где «по тексту» должно было происходить сражение, то на арену вступали гладиаторы и их «всамделишный» самоубой, «натуральные» кровь, смерти - это все «идеально» вписывалось в действие. Или вот сегодня дают опус по мифу о Дирке, нимфе своенравной, чем-то не угодившей Юпитеру, и он ее обращает в олениху и сам в облике льва растерзывает бедняжку. «Не одну, а сто Дирок на сцену, - командует, режиссируя, Нерон. – Сто пленных христианок – и по льву на каждый их десяток!» Вообразите, какое грандиозное, пышное, эффектное, волнующее (а вовсе не раздирающее) душу зрелище случалось и для римского плебса, и для театралов-патрициев (зрелище, где формализм плотную смыкался с натурализмом)!

Я, похоже, впадаю в черный юмор? Но еще в 50-60-х годах итальянский режиссер Якопетти включал в свои фильмы документально снятые кадры самоистязаний религиозных фанатиков («Собачья жизнь») и даже расстрелов («Прощай, Африка!»). А недавно я прочел, что на Западе большим спросом пользуются видеокассеты, продаваемые, правда, пока строго подпольно, где первоклассной аппаратурой запечатлены изощренные пытки и медленное умерщвление людей – все, так сказать, более чем правдоподобно (для производства этой «продукции» людей выкрадывают). Лишь таким образом возможно удовлетворять иных пресыщенных гурманов от зрелищ, раздражать их «прокаленные» нервы, дразнить сверхразвращенное воображение.

Очевидно, в перспективе, предстоит сделать шаг от игровых, все-таки понарошку, кошмаров в искусстве к сугубо хроникально-документальным, встраиваемым (как древнеримские казни и «перформансы» гладиаторов) в современные сценарии и постановки. Ведь искусство, «в ногу с веком», испытывает нужду во все более эффективных выразительных средствах, буквально алчет и взыскует экспрессивности хоть градусом выше привычно-восприимчивого, хоть чуток, да за порог «нормы».

Разумеется, я говорю о Тенденции. Нынешние россияне, производители и потребители искусств, традиционно – в хвосте у Запада, «отчасти» пока «целомудренны» (хотя это и звучит так же нелепо, как «немножко беременна»). Но раз-другой вкусив от искусства как наркотика, ощутив, как толпа в зале подается эйфоризации под твоей властью, вряд ли ты «себе в убыток», из «чистых (детсадовских) принципов», отречешься от колдовства.

3.

Как ни далеко отступил я от основной темы своей статьи, ниточку не оборвал, сейчас потяну, дерну…

- За шесть дней до своей смерти Олег Николаевич Ефремов говорил мне, - рассказывает И.Г. Рутберг, - он как раз закончил первую – гениальную! Редакцию «Трех сестер» по Чехову и говорил, что сейчас невозможно, делая искусство, не учитывать «клиповое» восприятие зрителей, то «специфическое» зрительское «мировоззрение», которое пестуют электронные СМИ.

Это, в общем, то же самое, о чем написал я в главке выше, сказанное несколько мягче (и, конечно, авторитетней). Как председатель жюри И.Г.Р. призывал его членов судить о фестивальных спектаклях, давать им оценки, исходя из Тенденции – куда нынче искусство движется, какая у него перспектива.

…В одном спектакле («Титаник II», театр «Аритмия» г. Челябинск) на коленях танцовщицы было послушно распростерто тельце маленькой девочки в белом, этакого ангелочка, и та ее «поедом ела», т. е. в «страшном» овале раззевывая «хищно» рот, пантомимически проделывала движения, как если бы она, людоедка (да еще и в черных «слепых» очках), отрывала клыками от детской плоти куски мясца, в пасть заглатывала свеженинку, чистой кровушкой запивала, да еще на публику озираясь, сытно-аппетитно облизываясь… Это, конечно, было не страшно, но и не смешно, скорее – пошло, омерзительно (все действо – под ритм «озверелого» рока). Но попробуй было внушить тому, кому это понравилось как «тенденция» и «перспектива», что, несмотря на «мотивированность» описанного эпизода будто бы алкогольными галлюцинациями героя, и эстетичности, и этически уж ребенка-то моно было бы пощадить от сего псевдохудожественного «эксперимента!»..

Однако своеобразным апогеем сценического штукарства (как бы на ином «полюсе» по отношению к пластике телесного театра, с которого я начал) я назову «Аутального муьтипликатора», спектакль, автором которого, как ни странно («странно»?..), является Валерий Шевченко, основатель, организатор (отыскивающий спонсоров), директор (Хозяин) «Мимолета», художник вообще-то светлых, мягко-печальных красок, лирик, даже по-доброму «сентименталист», или если сказать «реалист», то в той «тональности», в которой реалистичность означает человечность. Чем и был мне дорог всегда его талант, его щедрое творческое воображение.

Что означает название его спектакля? Я по наивности думал: аппаратура, техническое средство, из которого постановщик старается выжать «максимум» эффекта. А средство-то убогое: всего лишь во всю сцену полотно экрана, прожектор спереди, три или четыре – за экраном, иногда с помощью фильтров экран делается бледно-голубым чаще кроваво-красным («ну, даётё!»), тени актеров (тени в основном) по мере удаления или приближения к источникам света растут или уменьшаются, сливаются («совокупляются»), комбинируются в разных «чудищ», в крупногабаритного паука, скажем, или двуногорукого осла, или там чего, или вот у человечьего силуэта «вырастает» четыре руки в локтях, или у «женской фигуры пухнет живот», в «чреве» зародыш «зреет» (проекция примитивного рисунка), потом «выпархивает» оттуда и мечется из стороны в сторону, а она, «будущая мать», ручки к нему простирает, заламывает «в отчаяньи»… Все это весьма жалко (музыка звучит разная: от «Реквиема» Моцарта до джаза и «устрашающего» авангарда). Ведь при сегодняшних возможностях электронного изображения на теле- и киноэкранах случается видеть немыслимо-фантастические «страшилки»!

Сам В. Шевченко объяснил мне, что «аутальный» - от слова «аут», т.е. вышедший, выпавший из игрового поля (из здравого смысла, трезвого рассудка, что ли?), а «мультипликатор» - это наркоман, которому видятся «мультики» (на жаргоне), т.е. галлюцинации. В начале спектакля клоуну попадает под руку шприц, он им как-то там манипулирует и в результате попадает в «заэкранье», в плоскостное теневое пространство, и пошли-поехали всякие наивные спекулятивные «ужасы»!..

И это делает Шевченко, у которого тела актеров «вживую», как и сам он (в «Притчах во…» внеконкурсных, в конкурсной «Женщине с витрины»), так «певучи», так «говорящее-музыкальны»! – «И зачем вам, Валерий Вадимович, ущемлять до каких-нибудь 2-3 процентов все полнозвучие вашей и ваших актеров пластики (хотя сам В.Ш. в «А.м.» не работает), все ее зримое великолепие ради какого-то примитивного технического трюка?» - пробовал было «усовестить» я знаменитого мима, одного из немногих выдающихся авторов-режиссеров-артистов Иркутска театрального… Но что значат мои «укоры», когда публика в зале визжала от восторга при виде кричаще-багряного экрана во всю ширь сцены и гибридного уродства теней сверхнедочеловеков! Именно «Аутальный мультипликатор», согласно анкетированию, отхватил наивысший балл зрительских симпатий – 9,5 (из 10), на 0, 45 опередив даже «Женщину с витрины».

4.

Я пытаюсь разглядеть «лицо толпы», разгадать умонастроение и мирочувствование зрительской массы, заполнявшей зал Дворца культуры профсоюзов, где 5 театров дали 8 спектаклей, 2 из них внеконкурсных, не считая еще 2 спектаклей шестого театра (из Зюзина Московской области), показанных в крохотном, камерном зальчике Иркутского театра пантомимы. И я в то же время знаю: как ни реальна физически

Эта «масса» - «лицо» неуловимо многолико, а «душа» - «от века» неразгадываемая загадка, феномен, пожалуй, мистический, который неразгадываемостью своей будет, однако, вечно мучить «мыслителей» и который-то каким-то сложнейшим, опосредованным образом определяет в конце концов все «тенденции», смену «стилей», «школ», направлений в искусстве.

Ну, понятно, скажем, отчего хорошо, «товарно» «продаются-покупаются» эстрадные миниатюры иркутской Группы пантомимы «Иллюзии». Уж, какие тут иллюзии! Четверо традиционных хохмачей, парни от природы, что ли, комики, броские, колоритные, крепкие, здоровые, не мудря, работают на публику, что называется, ярмарочно, балаганно – смешат что есть мочи, изображая потешно зверей, блатарей, калек, недотеп и т.д. А уж публике-то удовольствие понадрывать животики от смеха, налицо вся ядреная физиологическая подоплека «атака потребления», так сказать, искусства. И.Г. Рутберг подсказывал артистам-смехачам (хваля их): вы, мол, должны созреть для перехода в область более высокого – трагикомического, изобретательнее шлифуйте концовки ваших миниатюр… Они же с вежливой, сказал бы я, издевкой давали понять: зачем? У нас и так успех!.. Зрительских симпатий – 8,4 балла, III место.

А вот как «раскалывает» зрителей уже упомянутая челябинская «Аритмия», худрук Виктор Савченко, - мне это понять труднее (8,12 балла – у зрителей). Было показано два спектакля – «Три песни о любви» и «Титаник-II» - типично постмодернистских, т.е. композиции с сознательными аллюзиями и реминисценциями, обильным цитированием и пародированием (что нынче очень модно и в литературе). «Аритмия» - в основном танцевальный коллектив, с театрализацией то в «лубок», то в заумь.

Три деревенских девахи, клоунессы в сарафанах, выискивают, вглядываясь в публику, хахалей (уже штамп), похваляются своими «прелестями», задирают друг у друга юбки, демонстрируя панталоны до колен. Ну, срабатывает, понятно… А потом одна из них, уже в балеринно-белом, на фоне сельского пейзажа с прудом в камышах выламывается, карикатуря под апофеозную музыку «Лебединого озера»Чайковского… Дальше – еще фонограмма, не меньшей энергетики, хотя иного качества: шедевр Эдит Пиаф, - и нечто стандартное отплясывает троица в кафешантанном духе.

У меня всегда чувство жалости вызывает эта заемность: жить-то артисту надо, сам на выдумку, видать, нетороват, вот и хватается за «дразнилки» (хотя актерский материал «Аритмии», похоже, сам по себе стоящий). Шаржирование того, что в высшей степени самоценно, исторически в искусстве эталонно, классично, - явление, на мой вкус, паразитическое. Ведь опахабить, шуткуя на потеху плебса, требующего, наевшись, зрелищ, можно все, что хотите: и Токкату ре минор Баха, и «Я вас любил» Пушкина, и «Сикстинскую мадонну» Рафаэля… Что, не поддадутся пародии? Еще как! Ведь нынче все дозволено! И, с позволения сказать, артист (Технарь Технаревич) еще и польстит толпе, снижая до ширпотребного уровня планку мировой культуры; площадной юмор весьма располагает к панибратству, оттого и рентабелен. Это были «Песни любви».

А спектакль «Титаник» забрасывает в зал крючки с наживой иной допинговой калорийности. Начинается он банально: слева у рампы тоскливо пьет водку муж, справа – знакомо страдает жена, между ними – дочурка-ангелочек. А далее – вакханалия, из которой вычленить фабульную нить оказалось не под силу моей сообразительности. Да и зачем? Некая знаковая «советско-русскость», этакая забубенность и кондовость взбалтываются в коктейль с «вампиризирующей» светскостью «того самого» образа жизни, который нынче у нас

«в идеале». На сцене будто тасуется колода карт из сплошных дам и валетов, бешенствующих в рок-н-роллах. Вдруг взрывается вал квазитрагедийного и – опадает. Нет никакой композиционной закономерности, ни в единой составной, - в этой круговерти формотворчества, в кабацко-кабаретных «титаниказмах». Все произвольно. Вот «рефренно», время от времени, прогуливаются по сцене неторопливо, солидно двое в шинелях, понимай: ветераны (в парадоксально-точном исполнении двух девушек)… Вдруг выскакивает на детском трехколесном велосипедике великовозрастный «юный пионер», с красным галстуком, салютуя всем встречным локтем вперед, ладонью над лбом… Два великолепно-длинноногих красавца по гимнастически-балетному швыряют «каннибал-девицу» (вышеупомянутую), будто прополаскивают ее в морской волне и вздымают как «хоругвь» в порывы соленого норд-оста… Если бы тут вот сейчас возник, предположим, боярин времен Иоанна IV, а заодно – раввин, а еще каторжник, звеня кандалами, да кто хотите – никакой сценической «логики» нарушено бы не было. Чего нет, того нет; атакующий публику алогизм, бомбомет по залу шокотонизирующими аттракционами приносит зрителю облегчение: не ищи смысла, ты освобожден от этой «имманентности», ликуй, хмелея, самоутверждайся!

«Самоделка», - сказал мне обо всем этом один «охлопковец». Но, если и так, столько в нее вколочено труда, столь пружинит в ней самоотдача, что нельзя не признать у челябинцев ремесла, достойного уважительного внимания. И хоть убей, не понять мне, почему более примитивный «Мультипликатор» обскакал на 1,38 балла по «тактике охмурения» толпы «аритмиевцев». Должно быть, она к их показу (последнему в конкурсной программе) уж пресытилась.

5.

Самым, однако, поразительным для меня оказалось то, как – без балдежа от внушаемой пьяни, от расхожих хохм – воспринимала публика три спектакля… всматриваясь, вслушиваясь в них (и в себя, что ли, выходит?), сделавшись вдруг серьезной, сосредоточенной на существе сценического действия… будто бы ее, публику, «подменили»…

«Женщину с витрины» я узнал и полюбил еще в 1-ой редакции, 1994 г. Писал тогда же о ней восторженно. А нынче как «болельщик» даже переживал: не потеряла ли она что-либо в новой редакции? (Тем более сам В. Шевченко меня предупредил: «старая была все же сильнее»…) К тому же, эта «банальная история любви» (подзаголовок) – история старомодная. Взывающая к сочувствию (если уж не к состраданию) к «маленькому человеку», пигмею будней, заурядному «бытовику», чей предок едва ли не гоголевский Акакий Акакиевич, с его «шинельными» радостями и горестями. Банальна, пожалуй, не история о любви, а банален герой В. Шевченко, насквозь «антигероичный», додегероизированный, к тому же, суматошными ритмами, автоматизмом «нашего времени» (скорее, «застойного», чем «реформаторского»). А что касается «любви», то она – сон обывателя, греза-сказка о новом Пигмалионе, ставшем жертвой преображенной Галатеи.

Но зачем все это публике фестиваля, в основном молодежной, чья «ментальность» заквашена на «масс-культуре», с ее «крутизной», здоровым цинизмом, раскрепощенностью от табуирования «греховодности», как ветхозаветно понимали ее «предки»? Ведь в «Женщине» у Шевченко – ни секса, ни насилия, ни «наркоты»… Сплошные сантименты, если не «слюни»…

И тем не менее этот спектакль, достаточно долгий, в основном неторопливый (хотя и полиритмичный), в двух отделениях, публику пронял, полонил… Мне даже так показалось, что это не она себе позволила расслабиться, разнежиться, размечтаться – но властное художество Мастера, исповедывающего человеколюбие, чурающегося истеричности, спекуляций в выборе средств воздействия на воображение и души зрителей, - оно победило!

Первые призы от жюри: за лучший спектакль, режиссуру, за главные роли, мужскую – В. Шевченко, женскую – Олеси Гмыря. А я ведь помню Елену Орлову – в 1-ой редакции «Женщины с витрины», выдающуюся виртуозную артистку (потрясающе играла она еще и старуху в «Старосветских Ромео и Джульетте» с Шевченко!), и был рад, что новая «Галатея» по-своему прекрасна, индивидуальна, мастеровита.

н

6.

О, чудесные эти минуты, мгновенья чистой благодати в творческом акте, когда зал молчит – не шуршит, не шелестит, не ерзает, не шевелится, не хихикает! – замирает… Не покупается на дешевку, забывает о себе, весь устремлен на сцену, погружен в ее ауру, заинтригован духовным миром героя.

Так вот смог «взять» зал «на себя», полностью завладеть его вниманием, художнически загипнотизировать, заворожить любым жестом, полужестом, чуть заметным движением пальцев, словно с ними была сцеплена невидимой леской каждая пара глаз по ту сторону рампы, - как тут не вспомнить рутбергские тренинги! – так вот смог завоевать публику Эдуард Манзарханов, выдающийся (а может – гениальный) мим, артист театра из Улан-Удэ «Чело-Век» (еще недавно называвшегося «АзАрт»), руководимого знаменитым режиссером и актером-танцовщиком Игорем Григурко.

Э.М. вел грандиозный (очень долгий) пантомимический монолог в спектакле (точнее, это часть создаваемого еще спектакля), о котором рассказать, хотя бы вкратце, необходимо. Сам И. Григурко поведал, что поводом к его созданию послужил ранний малоизвестный рассказ Чехова, где чиновнику, мелкой сошке, (фигура вроде того же масштаба, что и у Шевченко в «Женщине») поручено написать какой-то отчет по департаменту, а он вообразил (и ход тот же), что в голове его рождается великий прожект преобразования России, что он реформатор – Сперанский второ й. Что-то в этом роде. На самом же деле Манзарханов и Григурко творят совсем иной сюжет.

Это – эпизод из жизни Художника, композитора. Человека, как многие артисты, с причудами, не очень «казистого», лишенного, пожалуй, «специфически» - артистической импозантности, ленивого (как, скажем, И. Крылов, Дж. Россини…). И все начинается с того состояния, которое описано в известном стихотворении Пушкина: «Пока не требует поэта/ К священной жертве Аполлон, / В заботы суетного света/ Он малодушно погружен. / Молчит его златая лира. / Душа вкушает сладкий сон. / И меж детей ничтожным мира,/ Быть может, всех ничтожней он/ Но лишь божественный глагол/ До слуха чуткого коснется…»

Вот до этого «лишь» Эдуард Манхарханов играет пустоту, отсутствие вдохновения, маломальских идей в голове. А два каких-то забавных существа, наделенных девичьим изяществом и легким коварством (скорей всего – чертяки, ведь всякий художник – в сделке с дьяволом…) все время провоцируют его – исподтишка подкидывают мыслишки, темки, нотки, мелочевку. Герой мысленно взвешивает это: нет, не то, все не то (это не «божественный глагол»). Тогда ему вызывают (будто по «скорой») Музу – это окарикатуренная донельзя певичка с микрофоном – откровенно говоря, «дань» публике на посмеяние… Герой все же поначалу «клюет», первые значки ложатся на нотописец… Однако Муза – дура (как публика), ее заносит в истерический плач-хохот, композитор в ужасе, рвет нотные листы, и снова – бесплодие.

Но из каких-то глубин, позже, когда ничтожество, суетность, малодушие, казалось бы, погребли душу Артиста, раздается смутный призыв, касается чуткого слуха – герой оживает, вслушивается в себя: оно ли это, он ли, Аполлон, требует жертвы?..

Здесь и начинается божественный пантомимический монолог Эдуарда Манзарханова, его виртуознейшее соло – и зал замирает – словно соучаствует в сакральном действе: возгорится ли в воображении художника пожар творчества?.. Бесподобная техника артиста не только рисует геометрию объемов воображаемой реальности (ведь на сцене нет ни стола, ни стула, на котором герой «сидит», ни бумаги, ни пера…), но лепит мысль, ее полет, пластику вдохновения, движение прозреваемых образов.

Божественный глагол – коснулся… и случается обвал творческой энергии, экстатическое наводнение, половодье художественных идей, звуков, мелодий! Но не исчезает и личностная характерность героя, его чудаковатость, далеко не «жреческое» обличье, юморные черты. Он работает взахлеб, создавая партитуру лист за листом, даже когда клюет носом от усталости, когда засыпает, уронив голову на плечо, - рука автоматически пишет и пишет… пашет! А потом нотные значки покрывают стены «обители» художника, и не он властвует своей рукой – ею водит Провидение!

Будут еще тщетные хождения с готовой рукописью по издательствам, всюду – отказ, однако Небо само поможет выпустить в свет партитуру… И вот Артист, счастливый, но спокойный и даже замкнутый, листает ее – и льется волшебная кантилена вступления к опере Верди «Травиата», порхают, торжествуя, ангелы ли, чертики ли – хранители героя, те, что вначале так старались разбудить его существо, вызволить из суетного света… И в Пантеоне славы уготовано уже место ему…

Э. Мазарханов в роли Музыканта мог бы составить острую конкуренцию В. Шевченко в роли «Пигмалиона», с этим многие со мною соглашались. Однако И. Григурко, полагая, что работа над спектаклем еще не завершена, не выдвинул его на фестивальный конкурс.

Публика же, так покоренная – и это было на моих глазах – мастерством блистательного мима, спектаклю кинула (вероятно, отрезвев) 7,1 балла – VI место, последнее…

7.

С такой же свободой, с какой владеет Э. Манзарханов своим телом, омский режиссер Юрий Шишковский владеет телом иным – коллективом, представляющим его театр «Группа Характеров». Эта «группа», или труппа, или команда, в спектакле «Вечером нет ничего выше моих плеч» - прежде всего один Характер, т.е. единый, нерасчленяемый организм. Еще можно сказать: толпа (понятие, часто в моей статье уже использованное), а также – народ; быть может – нация; а в определенном смысле, беспощадном: быдло. Но при всем при том организм этот многогранен, многолик, не теряя своей физически однозначной сути, и можно разглядеть в этой массе, живущей по единому био- (социо-) закону, прочие лица, фигуры псевдоперсональные движения, жесты и даже психические различия между ними, что, однако, лишь подчеркивает как частные исключения общую норму бытия общественно организованной толпы. Спектакль – портрет ее.

Режиссер мастерски дергает десятками нитей, искусно водит десятками нитей, искусно водит фигурами, членами (т.е. руками, ногами, плечами, торсами и т.д.) этой человеко-толпы, или этого масс-человека, и пантомимический организм работает на сцене, богато жестикулируя, изощренно «перетекая» из одной сложной мизансцены в другую, динамически и существуя в пространстве (по большей части – голая сцена), и сосуществуя с ним, и осуществляя его как воображаемую среду обитания.

Это тоже своего рода пластический монолог. Весьма «красноречивый» - и злой, пессимистичный, «чернушный», блещущий, однако, остроумием, где избыток яда, сарказма как бы сублимирует в сценически-образную пристрастную речь.

Монолог о рабстве. О недавней, но и неизбывной нашей «совковости».

Вспомним «Пигмалиона» Шевченко, существующего, вне грезы о «Галатее» с витрины, автоматически (его восхитительный пантомимо-монолог «Вся жизнь на бегу»). Но таких автоматов – миллионы. И Шишковский берет из моря «пробу» - скажем, кубометр, и помещает в аквариум-сцену, и моделирует по фауне куба композицию, в которой действуют десятка два его актеров и актрис, те же «пигмалиончики» и «галатеечки», но не опоэтизированные сказкой (в спектакле Шевченко тоже весом эпизод, где пошлый быт превалирует над розовой мечтой), и каждый и каждая взяты, конечно, не как у Шевченко, крупным планом, под «микроскопом души», но – колонией.

Если по самой истории, то спектакль – как срез жилого дома, в котором у блока снята четвертая стена. Быт нескольких семей, пар и одиночек. А также – «репортаж» на улицах, в гортранспорте, может – и в ЦПКО… Фигуры – те же, общий автоматизм, или марионеточность; правда, с подчеркивающими исключениями.

Центральный эпизод – Труд и Вознаграждение. Здесь изобретательность режиссера – щедра по высшей мере, емко-изощренна, парадоксальным образом абсурдистски-конкретна, разительно образна. Это – сатирическая гипербола. Артисты несколькими группами «бесконечно» развертывают и свертывают, катя валики по подмосткам из кулисы в кулису, ковровые дорожки, сопровождая «трудовой процесс» некими ритуалами, чем-то вроде пластических «заклинаний»… А затем каждому «работяге» - по коробку спичек, и то, как раздавились эти «пайки», с томительными паузами выбрасываемые из-за кулис таинственным Распределителем-работодателем сначала в руки Бригадирши-надзирательницы, - это выявляло гамму «психологических переживаний» у «вознаграждаемых». Мизансценические линии каждой «молекулы» этой массовки (как и во всем спектакле) весьма прихотливы, это «броуново движение» тщательно выверено, я бы сказал, «инженерно-режиссерски» вычислено, рассчитано, видимые «плутания» персонажей явно идут по «чертежу», вся «конструкция» спектакля – жестко пропорциональна.

И – никакого романтизма. Так сказать, черно-белое кино. Однако – не без веселостей, как любая сатирическая вещь. В смехе зрителям отказано не было, правда, природа его была совсем иная, чем в случае с «Иллюзиями». В этот вечер публики в зале было сравнительно немного. И я мог бы допустить, что это чуждый ей спектакль (оценка – 7,6 баллов, предпоследнее место). Но видел же сам, с каким вниманием глядела она на сцену, словно в зеркало, узнавая и не узнавая себя. И убедительными были дружные настойчиво-благодарственные продолжительные аплодисменты по финалу омичей.

8.

А теперь предоставлю слово члену жюри, пожелавшему быть неназванным (однако он снабдил эту статью цифрами по анкетным выкладкам. И вряд ли в других печатных изданиях, кроме нашего журнала, они будут опубликованы. Заодно: приношу извинение за то, что не все актеры здесь названы – дело в том, что на этом фестивале не было программок спектаклей, кроме одного театра). Итак, Х говорит:

- Я вышел из зала после омского спектакля окрыленный «белой завистью». Увидел Юрия Шишковского (с которым лично знаком до этого не был) с букетом цветов, подошел, поздравил с успехом, поблагодарил за удовольствие, выразил восхищение. Через день-другой в беглом разговоре узнал от него, что в кулуарах «ведущие» члены жюри очень доброжелательно высказали ему свои впечатления о его работе. Я был уверен, что «Вечером нет ничего выше моих плеч» - в лидерах фестиваля, наряду с «Женщиной с витрины», и это бесспорно. (Вот жаль только, что работа Григурко и Манзарханова не шла в конкурсе). Каково же было мое удивление, когда на итоговом заседании жюри я со своими восторгами оказался даже не в меньшинстве – в одиночестве. Правда, с членами жюри этого «Мимолета» произошли «пертурбации»: один, поглядев 3-4 спектакля, уехал; другой не имел возможности посмотреть всю программу… Ну, да бог с этим, кое-какой «баланс» мнений все же был. Я пытался хвалить омский спектакль, аргументируя… «Самый заурядный спектакль, сразил меня председатель жюри, - весь сделан из штампов!» Из штампов? Но штампы я видел в других спектаклях фестиваля, а Шишковский – сравнивая – во многом, по-моему, оригинален, изобретательнее других в режиссерских выдумках, а уж если говорить об актерском ансамбле (одна из номинаций) – вот он, у омичей! Но спорить бесполезно, да и вообще многое в искусстве – недоказуемо. И тут происходит нечто, еще более удивительное. Дело в том, что на каждый спектакль членам жюри выдавалась анкета, и после просмотра должно было заполнить ее по десятибалльной системе по 9 номинациям. И вот, когда понял я, что спорить в защиту омичей бесполезно, на это последнее заседание жюри заносят итоговые данные по нашим анкетам. Шевченко зачитывает: «Женщина с витрины» - 57,5 баллов, «Вечером нет ничего выше моих плеч» - 54,2 балла, а следующий за этим «Аутальный мультипликатор» - 43,0 балла (остальные – по 30 с лишним). Вот так номер! Выходит, у омичей должно быть второе место?! Не тут-то было. «Мы анкетное голосование отметаем!» - заявил диктаторски И.Г. Рутберг. У него уже был «сверстан» список награждаемых (в нем омичам назначен был лишь II приз за сценарий, все остальные театры одарялись гораздо щедрее). «Но как же так? Ведь это мы сами голосовали?» - дивлюсь я. Ну и что? Хозяин фестиваля не возражал против «императива» председателя жюри. Вот и все. Для себя я заключил: это не твои – чужие игры, чужие радости; ты – член жюри «аутальный»…

9.

Осталось рассказать о двух спектаклях «Театральной Лаборатории Метода ТОТ», что из Подмосковья. Но статья моя и без того разрослась. А эти спектакли (по мотивам Г. Белля – с актерами Александром Гатилиным, Павлом Федосовым и Андреем Чирковым; и по мотивам А. Чехова – с актрисами Натальей Антощенко и Людмилой Лосевой) камерные, по ним анкетирование среди зрителей не проводилось. Жюри «в целом» высказалось благожелательно, нашлось и им пару наград. А я скажу немногое. Эта лаборатория – экспериментальная. Руководит ею Антонина Ростовская, и главный вектор ее дерзаний – театр абсурда. Хотя элементы последнего были во всех, кажется, спектаклях фестиваля, у «тотовцев» абсурдизм – наикрепчайшей «спиртоконцентрации». Много там любопытнейшего – в «полифонии» действия, в музыкальных формах (фуга, соната, вариации, рондо), как бы адекватно трансформированных в пластике и в структурах речи. Мало пантомимы, максимум ее, зато достаточно текстов – это, скорее, драматические спектакли. Что бесспорно, все пятеро – актерски люди одаренные.

И как резюме – то, что сказал мне после спектаклей «ТОТа» один известный у нас (и хороший, заслуженный) актер и режиссер из театра им. Охлопкова:

- Этим бы ребятам и женщинам поступить в какую-нибудь мастерскую, ну, к Владимиру Андрееву. Год проучатся и с удовольствием будут играть самый что ни на есть бытовой театр. И с усмешкой вспомнят тогда о своем нынешнем абсурде!

Яков Серпов-Молотов