Письмо Расы Мацкявичюте

Письмо Расы Мацкявичюте (Каунас) Марковой Елене Викторовне (Ленинград) от 15.04. 1989 (Орфография и синтаксис подлинника сохранены. Родной язык автора – литовский. Оригинал хранится в основном фонде архива.)

Уважаемая Елена Викторовна,

Я так и не решилась подойти к Вам в зрительном зале, когда Вы приезжали в Каунас. С тех пор ношу в себе невысказанные вопросы. Только то, что раньше было простым любопытством, переходит в постоянную боль. Пишу Вам с большой надеждой, что Ваш ответ рассеет эту боль, просветлит и прояснит многое.

х

Мои друзья, актёры Каунасского театра пантомимы, считают Вас самым авторитетным критиком пантомимы. По их словам, они верят Вам, потому что чувствуют Вашу доброжелательность, веру и может даже любовь к ним. Ваше мнение, Ваша хорошая оценка спектакля – самый твёрдый ихний аргумент против «зубастой» литовской критики. А литовская критика, Вам наверно это известно, оценивает уровень Каунасской пантомимы неудовлетворительно, с острой и даже жесткой иронией. Когда я призналась критику Э. Янсону, что его откровенно недоброжелательная, саркастическая критика Каунасской пантомимы мне похожа на откровенное пожелание исчезнуть, не существовать, он рассмеялся: поняли точнее, чем сказано…

Моя комната расклеяна афишами этого театра. Это не детскость, не знак фанатического восхищения – я опознаю себя в болезнях этой труппы, и мне страшно и больно так за себя, так за своих друзвей; каждый из ихний спектакль говорит и о моей бессильности, духовной анемии, нереализованности, говорит о нашем общем «чёрном свете» души; такое сильное – и детское – желание обинтовать каждую афишу…

Я буду стараться сформулировать вопросы, хотя внутри пока сплошной хаос с вопросительным знаком.

В вашей книге о зарубежной пантомиме приведён очень выразительный пример об отношениях театра-холостяка и литературы, хитростью ставшей его властительной женой. Можно сказать, что пантомима родилась как мечта о «чистокровном» искусстве театра, которое должно обойтись своими специфическими средствами выражения. Не кажется ли вам парадоксальным, что спектакли сегодняшнего каунасского театра пантомимы просто нуждаются в литературных комментариях, что часто они не понятны без зараннего прочтения лит. произведения? (Ведь какая большая разница между «Джонатаном Ливингстоном чайкой» и, например, «Процессом»!») Литературный театр пантомимы? Но не противоречит ли литературность самой сути пантомимы? Не является ли это не только парадоксальным, но даже анекдотичным? Не похоже ли это на картину, которая нуждается в этикетках на каждом изображённом в ней предмете?

Х

Почти все спектакли Каунасского театра пантомимы – это «перевод» литературных произведений на театральную речь. Обычно перевод из одного языка на другой уступает оригиналу, это почти неизбежно и простительно. Но допустимы ли такие уступки при таком «переводе» литературы на сценическое искусство? Когда основа литературной метафоры – вещественный образ (напр., голый человек перед толпой), или когда формы и цвета приобретает абстракция, зримым становится незримое (напр., связь матери и ребёнка в «Исповеди»), тогда превращение лит. метафоры в сценическую, театральную метафору может усилить впечатление, и «перевод» может превзойти оригинал. Но чаще всего сценические метафоры режиссёра Адомайтиса К. – слишком прямые, иллюстративные, они слабее лит. слова. Какой смысл такой инсценизации, которая не расширяет простор литературного символа, а сводит его к однозначности, до отношения слова и образа 1:1? (Ведь тогда в лучшем случае только повторяешь, что уже сказано другим произведением, а чаще всего получается сказать даже меньше, чем сказано). И как оправдать так называемые «чёрные ямы» спектаклей, когда особенно содержательная лит. метафора вдруг превращается в бессмысленную, ничего не обозначающую сцену (напр., сцена художника в «Процессе»)?

Х

Каждое искусство движения является одушествлением движения. Но если танцу хватает красивой пластики, то от пантомимы, мне кажется, требуется больше: интеллектуальное повествование жестами, отклик сложнейших духовных движений в жестах мима; и не простительны бессмысленные, незначительные движения «лишь для красоты». Конечно, эстетических эмоций достаточно, чтобы признать произведение искусством, но само понятие эстетических эмоций очень обширное, неограниченное; интеллектуальность в спектакле пантомимы мне кажется чем-то существенным, основным, без чего эстетическое впечатление невозможно. Сама пантомима, мне кажется, является той фантастической сферой неограниченных возможностей, где можно и обязательно надо стремиться к сближению души и тела, где возможно максимальное приближение к этой полной, прекрасной гармонии. (Да, я помню Т. Маннаса и его мысли о том, что такова гармония непостижима; помню его «танцующих», виталлических людей и интеллектуалов, «падающих во время танца»; помню его мысль о том, что соединение двух самых противоположных начал – это лишь утопия, красивая мечта, достичь реализации которой – невозможно… Но идеал всегда непостижим, а главное направление указывает как раз он…) А может я ошибаюсь, и мои требования к спектаклям пантомимы – без всякого основания? Может интеллектуальное повествование совсем даже не касается сути пантомимы?

Наверно, такую реакцию и такое понятие вызвали претензии на интеллектуальность самой труппы – их, по крайней мере, у каунассцев достаточно… Но не кажется ли Вам, Елена Викторовна, что оснований на такие претензии маловато? Не ограничивается ли «интеллектуализм» каунасской труппы… составлением репертуара? (Кафка, Фолкнер… Но ведь и Шекспира можно превратить в карамель!) Сам за себя говорит факт, что лишь 3-4 актёра чувствуют долг познакомиться с инсценизируемым произведением, а другим хватает матом сопровождаемых команд на физические жесты (- Но я уже – перешла к аргументам «с кухонной стороны», об этом принято умалкивать).

Х

Не переследует ли Вас, ув. Елена Викторовна, чувство дешовости во время спектаклей этой труппы? Меня это томит – начиная с дешовости тем последних спектаклей («Извините, свободных мест нет», «Кричи, кричи» - кому нужен на пять лет опоздалый крик, так называемые актуальные темы в конце исчерпания?), дешовых метафор, дешовой бутафории, которая «украшивается» надоевшими массовыми «девичьими орнаментами», напоминающими безвкусный пластмассовый бисер, - и кончая стремлением к дешовой популярности, обзательными секс-приправами и т.д. Не кажется ли Вам некоторые спектакли каунассцев лишь комбинациями повторяющихся штампов ( - это , по моему, касается и конструкции спектаклей, и даже амплуа актёров; конечно, амплуа – это канкретная неизбежная ограниченность, но можно ли сводить амплуа актёра к нескольким характерным движениям, определять их роль один раз на всю жизнь, например, по мимике лица или по возрасту?)?

Х

Литовская критика о нашей пантомиме молчит. В печати показываются лишь саморекламные и самохвальные статейки труппы – к сожалению, полные «круглых фраз», которые по намёкам нужно воспринимать как объективную хорошую оценку. Но это – для чужих глаз… Для некоторых очень близких для меня людей сцена Каунасского театра пантомимы – единственная сфера реализовать свои возможности, стать и быть; и страшно быть свидетелем их отчаянного метания, ихних поисков выхода, который часто находят… в бегстве из «удушающей атмосферы психбольницы, клоаки –

Уважаемая Елена Викторовна, Вы наверно представить себе не можете, насколько важно мне теперь Ваше мнение о труппе! Я говорила лишь о том, что меня тревожит, говорила критически ( - но с правом человека любящего -); от Вас мне очень хочется, утешающее. Если Вы верите в эту труппу – напишите, пожалуйста, откуда Ваша вера? Что твёрдое и хорошее, обнадеживающее Вы находите в этом театре?

Х

Начинаю понимать, что невозможно в одном письме высказать всех вопросов (тем более трудно на все эти вопросы ответить…) Но не могу удержаться от еще двух конкретных вопросов, может быть мелких по Вашему взгляду, но важных для меня.

Не помните ли Вы актёра Кястутиса Марчюлиниса, исполнителя ролей студента, фабриканта и купца Блока в «Процессе», Кеша в «На смертном одре»? Если помните – какое Ваше мнение о нем?

По просьбе Марчюлинаса я составляла программу для спектакля. Обычно в программах этого театра пересказывают содержание лит. произведения. Мне казалось, что главное – передать, что существенно новое в театральной интерпретации лит. символов, а содержание должно стать ясным как бы само собой, незаметно. Но текст программы мне самой необычен. Может то, что мне кажется «открытием» каждого символа, намёком на неисчерпаемую многозначность символа, на самом деле является узким субъективным мнением? Возможен ли такой текст в программе спектакля?

За неделю убедилась, что Вас найти почти невозможно… Но маленькая надежда остаётся. И на то, что всё равно найду Вас. И на Ваш ответ…

С уважением –

Раса Мицкявичюте

15.04.89

Каунас

(Приложение к письму)

Для спектакля Каунасской труппы пантомимы «ПРОЦЕСС» (по р. Кафки)

Под твоим одеялом ночью вкрадывается предчувствие гибели. Но не спешишь встать. Так не спешишь, будто пробуждения от снов совсем не бывает. Будто знаешь: утро – это не конец ночи.

ТЫ НЕ ВИНОВЕН. ЙОЗЕФ К.?

Ты удивляешься, увидев стражников у своей кровати?

Ты не знаешь, что имя твоё рвётся легко, как бумага, трусливо утверждающая: я есть человек?

ПРОЦЕСС НАЧИНАЕТСЯ. (Начинается? Когда ни одна ночь не начинает сна, ни одно утро – не оканчивает?) – ПРОЦЕСС ИДЕТ. Он твой.

*

Отвечаешь неспрашиваемый –

Все ещё веришь словам, Йозеф К.?

Слова несильны, слова смешны,

Слов просто нет, когда некому их услышать –

Говоришь в судебном зале. – Студент-юрист насилует женщину.

*

Веришь в себя, осмеливавшегося фамилярно хлопнуть стражника по плечу?

Веришь в себя – нелепую имитацию

Символа справедливости с кнутом в руке?

Ведь сам ты – лишь крик во сне. Слово, которого не слышат.

Чувствуешь – действительно ранил бы, слова и удары пропитав женским ядом. – Но женщин отбирают прямо из твоих рук –

Не заблудишься, Йозеф. ВЫХОД из лабиринта – всего-навсего КОНЕЦ последнего коридора… В лабиринтах не бывает запасных выходов – ДЛЯ НЕВИННЫХ. (Ведь не трудно верить во тьме – СВЕТ ЗА ДВЕРЬЮ?)

*

Идёшь, чтоб черные подтвердили: не виновен. (По инерции несёшь с собой своё тяжёлое знание).

Уставшему тебе предлагает добродушный дядя:

Взамен за ношу – детская вина…

Только… по-собачьи привязаны к нам наши больные истины, Йозеф. (Проданные, потерянные, преданные – идут вслед за нами).

Согласен лечить твою истину

Больной адвокат.

*

По канцелярским коридорам – без конца…

И всё ещё не веришь, что лабиринт – лишь большой базар?

Взгляни. Надежды не просят – её

Покупают. Ловкие торгаши хорошо

Понимают: когда защищает лежащий,

Цена способности стоять заметно падает.

Может доверят валюту надежд твоему банку?

Опаздываешь, Йозеф, пожать руку

Фабриканту. С художником – нищим –

Милостынью делишься…

*

Упрямо ищешь святыню в абсурдном жизненном лабиринте?

Но надежду с канцелярских символов

Нам часто вещают по-латыни.

Только приговоры всегда пишутся

На родном языке. На бумагах,

Хранимых в сейфах.