Иванова Н. Анвар Либабов

Иванова Н. Анвар Либабов // Звезды петербургской сцены. М.: АСТ-Пресс Книга, 2003. [10 фото] С. 117-131.

Жил-был мальчик... Вот так сразу и скажу — история рождения клоуна, впрочем, зачем же только клоуна, клоунады вообще, обязательно должна начинаться словами: жил-был мальчик. И это оттого, что каких бы правильных и сложных книжек про клоунов умные люди ни сочиняли, им все равно никуда не деться от простого — все мы родом из детства. А уж клоуны — точно из особенного детства, находящегося в таких дистанциях с обыкновенным миром, что и после их не перекрыть — хоть в полете, хоть ползком.

Короче, жил-был мальчик. Жил он на неком полустанке Среднего Урала. Был у него папа — путевой обходчик и мама — домохозяйка. Еще — старшая сестра. Мальчик был подслеповат, но ни он, ни кто другой об этом не догадывался. Мальчик был лопоух, худ, некрасив и смешон — об этом не знал только он. При рождении мальчику дали татарское имя Анвар, но русская глухая провинция непохожесть не жалует — и все его звали Саша.

Но все это сущий вздор, потому что любое детство, и клоунское тоже, состоит не столько из драм и страхов, сколько из счастья и побед.

В то время, когда весенний рассвет только поднимает голову, папа запрягал бричку, забрасывал в нее полусонного Анвара-Сашу, пса, ружье и, пли! — охота! охота! охота! Там — забавы мужские, жизнь взрослая, и у Анвара сердце подпрыгивает в предвкушении скорого участия в ней. Но всякий раз подпрыгивающее сердце успокаивается сном и пробуждение, омытое горькими слезами, случается лишь с последними выстрелами.

Впрочем, вышеописанная история с нечаянным засыпанием повторялась и после, однажды даже став завязкой спектакля. Дело было во Франции. На берегу красивого моря в маленьком домике на колесиках Анвар сладко спал, разглядывая сны. Но, проснувшись, обнаружил себя запертым.

— Я проспал свой выход на сцену! — воскликнул он

в отчаянии и, на всяких языках моля о помощи, начал

раскачивать караван и биться о его стены.

Хохот собравшихся зевак скоро перевел отчаяние в спасительное искусство, а незадачливость закрепилась постоянной репризой.

Однако разговор шел о детстве, где большие пуговицы из маминой швейной машинки крутились пластинкой из патефона и тоненько шипели голосом Анвара: тына-тына-умар-тына. И где студеным осенним вечером встречали коров с пастбища, с запинающимся восторгом грея ноги в лепешках, что те оставляли после себя.

Радиоприемник был магическим миром, который населяли маленькие человечки. И не однажды фантазии заставляли выкручивать радиолампы, чтобы после долгого и пристального — не мигнув, вглядывания в них, рассмотреть певунов и плясунов.

А уж в плясунах Анвар знал толк! Да и как же ему не знать, если сам был таким? Поводом для танцев обыкновенно были цомашние праздники. А в глубинке что ж за праздник без гармошки? И когда все песни спеты, подвыпившая душа гребовала еще чего-то этакого, с заковыринкой.

— Анварка, давай!

И, чувствуя, что начинается его игра, Анварка «давал». Под растяжку мехов гармошки завязывался Анваркин абсурдный танец. Лишенный смысла и не затянутый в форму. Поперек ритма, нелепо ломаясь и дергая тщедушным ельцем, он топотал и перебирал ногами.

— Хватит! Хватит! — кричали гости, утирая слезы.

Куда там! Его искусство было высоко и не желало отдыха. Одно было странно — отчего оно вызывает безудержный смех?

Как-то похожий танец сплясал на елке для детей началь-ников. Услышав музыку в здании вокзала, «надышал»

окошке дырочку для глаза, а глаз высмотрел сказочную елку с гирляндами и рядом — живого Деда Мороза. В том запретном мире танцевала красивая девочка в белом. А Дед Мороз дарил ей конфеты. И Анвар решился.

— Пойдем, я тоже станцую, и Дед Мороз даст мне

конфетку, — потянул он сестру.

— Я стесняюсь, туда нельзя, — отнекивалась та.

Все-таки они попали вовнутрь.

— Дедушка Мороз, давайте я вам спляшу, — смело сказал

Анвар. И, сбросив шубейку, в валенках, без музыки, страшно

волнуясь, засучил ножками и затрясся.

Сколько он там плясал — неизвестно, но за танец Дед Мороз вручил Анвару две конфетки, одна из которых была честно отдана пунцовой от стыда сестре.

Здесь добавим, что сестра порой сама была зачинщицей его спектаклей. Как в истории с пожаром.

Взрослые пацаны пошли печь картошку в лес, а малышей не взяли, научив:

— Там скирда стоит, разройте под ней ямку, положите

картошку, а сено подожгите. Картошка быстро спечется.

Что Анвар с дружком умело сделали. Но зачем-то скирда как заполыхала! Идущие мимо женщины как заверещали! Поджигатели, обжигаясь крапивой, нырнули в канаву и по ней смылись с места происшествия.

А дома — сестра, в окно смотрит.

— Пожарные приехали, в поле что-то полыхает, гарью

пахнет, — говорит.

А через какое-то время задумчиво добавляет:

Сарай сгорел. И две скирды сена — весь наш запас, что отец накосил.

Слушай, — в страхе прошептал Анвар. — Это я поджег. Мне теперь влетит.

Давай скажем, что ты умер, — вдруг глухо сказала сестра.

Как это умер?

Ляжешь, я накрою тебя белым полотенцем и буду оплакивать.

Анвар, напуганный предстоящей взбучкой, был готов на все. Лег на кровать, а поверх белого полотенца руки сложил. И даже глаза закрыл. Слышит — кто-то идет. Один глаз приоткрыл — а это пожарный в военной форме, с ним — мать и отец, которого трясет от ярости.

Сестра же сидит над поджигателем и рыдает:

— Анварка умер. Рассказать вам ничего не сможет.

Вдруг пожарный говорит:

Мальчик, очнись! Тебе ничего не будет.

Правда ничего не будет? — открыв оба глаза, спросил Анвар.

Слово даю, что не будет.

Тогда Анвар воскрес — ведь военные такие благородные и честные люди! Кто в фуражке и кителе — те добрые милиционеры Дяди Степы. Впервые приехав в город, он уже его видал живого — постового с палочкой. Мама, ругаясь, оттаскивала сына за руку, а Анвар, разинув рот, в остолбенении таращился — надо же, Дядя Степа машет палочкой и все машины подчиняются ему.

Правда, и первое детское разочарование мальчика с полустанка было связано с формой. На станции часто стояли составы — солдат на целину возили. И мальчишки носили им в свисающих рубахах помидоры, яблоки, меняя на значки, кокарды, пилотки. Однажды солдаты обманули — набрали яблок, а взамен дали лишь одну звездочку.

Ну а чем закончилась история с твердым словом пожарного — сами догадайтесь.

Хотя всякий ребенок к обману скоро привыкает, и обман перестает быть удивлением. И постепенно маленькие люди становятся простодушными обманщиками.

Когда Анвара отдавали обучаться игре на баяне, то сперва купили баян. Продавец пришел в дом сам — отлично сыграл, немало выпил, хорошо закусил и был таков. Потом оказалось, что треть клавишей хрипит. Видать, баянист лихо нажимал на кружочки, избегая сломанных.

Впрочем, для будущего клоуна запах канифоли был привлекательнее баянных клавишей. Поэтому, приходя на класс баяна, он выкидывал ноты и отправлялся заниматься радиоделом.

Но сейчас не об обмане — о драме.

Раз по весне в огороде случился какой-то детский интерес — то ли ручейки пускали, то ли кораблики по воде. Наш герой так заигрался, что засосало его в чернозем. От страха он закричал, заплакал — погибель пришла. Вдруг зареванный глаз воткнулся в стоящих за забором родителей. И что поразительно — они хохотали в полный голос.

Что одним — трагедия, то другим — смешно.

После его вытащили. Сапоги остались в земле.

А в одно прекрасное время случился день, в который Анвара впустили в другую жизнь.

До этого дня никому в голову не влетало, что мальчик плохо видит. Спотыкается, падает — просто рассеянный. У самого какое было восприятие? Сестра старше — она и видит лучше. Вырасту — и стану видеть лучше. Она выше — так и я вымахаю. Буду старше, выше, сильнее, и зрение улучшится.

В общем, незадолго до школы мальчика отвезли к окулисту. И когда доктор надел ему очки, то мир мгновенно приобрел новые очертания. Стал гораздо меньше и четче.

— Как хорошо я вижу, — разглядывая свои руки, сказал

Анвар.

Потом, осмотрев кабинет, увидел плачущую маму, возбужденно повторил:

Как хорошо я вижу.

Попробуем еще вот эти линзы, — говорит доктор.

Я еще лучше вижу.

У вашего сына скверно со зрением, — обратился доктор к маме. — Я выпишу рецепт, но боюсь, очки в райцентре будут готовы только через полгода.

Так отдайте мне очки, которые я мерил, — плача, умолял Анвар.

А потом, когда очки появились, тайком от родителей стал их прятать—дразнили очкариком. Он и так был нелеп в вещах на вырост — откровенно сильно подшитых штанах, в пальто на два размера больше, шапке, съезжающей на глаза.

Школа дала первое ощущение того, что смешон. И первое стеснение своей непохожести.

В детстве все хотят быть похожими.

Постепенно он научился представлять себя театрализованным персонажем в игровом мире, хотя делать актерство профессией не собирался. Стеснение же совсем ушло, когда стал человеком публичным. Когда осознал — очки, оттопыренность больших ушей, сутулость и стать «жертвы Бухенвальда» — это фактура.

Несмотря на этакую стать, в школьных театральных опытах его зачастую определяли на роли толстяков. В первом спектакле — «Р.В.С.» Аркадия Гайдара — он играл попа.

Из картона вырезали крест, напялили рабочий халат, а под халат засунули подушку. Картинку испортил пионерский галстук, позабытый попом на шее. Еще как-то, обложившись подушками, играл шар. А толстая девочка — точку.

Позже, уже в Ленинграде, получил замечательный комический опыт выступления в составе ВИА на конкурсе художественной самодеятельности, который проводился в Доме творчества на Рубинштейна.

«Над землей летели ле-е-е-е-е-е-беди», — ладно заливалась вокальная группа девочек под слаженный аккомпанемент мальчиков. Внезапно возникла проблема. По имени ударник Либабов. В действительности незадача была в том, что Анвару не повезло с излишком длинной концертной рубахи. Ее плечи доходили до локтя и там встречались с атласными рукавами, засученными тоже аккурат до локтя. Они без конца распускались. Поправляет — сбивается с ритма. Сбивается с ритма — пытается его догнать. Догоняет — рукава распускаются.

Зал, повизгивая, радостно надрывал животы. Аза кулисами маячило грозное лицо руководителя.

И зря — ВИА отметили за хороший комический номер.

Но как бы то ни было, в артисты Анвар никогда не собирался. Более того, семейный совет постановил — отпрыску, окончившему восьмилетку, необходима хорошая профессия. Хорошая — значит либо пчеловода, либо коневода, либо зоотехника, либо ветеринарного фельдшера.

Профессия фельдшера показалась заманчивее — люди уважать станут. Не споря, Анвар покорно собрал чемоданчик, сел в проходящий поезд и уехал в Троицк. Где более чем благополучно — с отличием — закончил техникум.

Шел парнишке в ту пору восемнадцатый год. Жажда странствий иссушивала, яркий свет окон загадочных дворцов с позолоченными залами тянул, пригрезившиеся звуки большого города отстукивали — поезжай.

Одним словом, случилась классическая история — мальчик из провинции отправился за знаниями в столицу.

Выбор пал на Ленинград.

Синие клеши, желтая рубаха, ботинки на платформе, длинные волосы и авоська в руках. Получив талон на поселение, поехал в общежитие — бывший публичный дом. С девочкой, которая тоже техникум с отличием закончила. За окном троллейбуса — чужая жизнь, наполненная незнакомыми ароматами, спешащая, пульсирующая, красивая и такая вожделенная!

И Анвар на троллейбусе въезжает в этот прекрасный мир.

Смотри, Невский, — кивнув на воду, говорит он подружке.

Нет, молодой человек, это набережная Фонтанки, — вежливо объясняет какая-то интеллигентная бабуля.

Ему было невдомек, что Невский — вовсе не набережная Невы. Вечером того же дня, заблудившись, вышел на ее набережную. Народу — тьма, и вдруг ка-а-а-а-к жахнет! Но испугался напрасно. То был салют.

Так в 1977 году Анвар впервые увидел салют. А через месяц, хотя с салютом это никак не связано, поступил в Ленинградский ветеринарный институт.

Как всегда денег катастрофически не хватало. Но студенты в институте были замечательно ушлыми и, найдя хорошую работу, всегда передавали ее друг другу. И он работал сторожем, дворником, даже клей размешивал на фабрике «Скороход». А потом весьма кстати освободилось место гардеробщика в ДК Капранова. Анвар к тому времени уже был заядлым театралом — сам играл в студенческом театре и поэтому, конечно, пересмотрел весь репертуар. Но поразила его пантомима — особенный, элитарный, непостижимый жанр.

Любовь случилась внезапно. И Анвар пропал. Это был 1979 год. Театр «Эксперимент». Спектакль ансамбля «Лицедеи». Открытие, восхищение, потрясение читались как Слава Полунин, Саша Скворцов, Коля Терентьев, Феликс Агаджанян и Галя Андреева.

Страсть к «Лицедеям» стала болезнью. С одержимыми тем же недугом по окончании спектакля торопились в соседний подъезд, взбегали на второй этаж и через окошко вглядывались в улицу — ждали, когда выйдут «Лицедеи». Притворясь пешеходами, провожали до метро, с пьянящей радостью и восторгом вслушиваясь в их разговоры — какие планы, куда собираются. Смотрели все и на всех сценах, где бы «Лицедеи» ни выступали.

С Сашей Бачмановым, который теперь в Филадельфии занимается академической наукой, Анвар организовал кружок пантомимы при студенческом театре. На двоих. Выучив наизусть лицедейский репертуар, разыгрывали сценки по их образу и подобию. Эрзац-лицедеи имели особенный спрос в деревнях, куда товарищи приезжали в составе студенческой агитбригады.

В конце концов удача подмигнула Анвару и он поступил в студию к Александру Скворцову, откуда сбежал к Полунину. Из той студии при театре «Лицедеи» вышли Наташа Фиссон, Наташа Пивоварова, Антон Адасинский, Леня Лейкин, Витя Соловьев.

В Ленинград, совсем как в «Лицедеев», уже был влюблен накрепко. Изменить ему не представлялось никакой возможности. Но вдруг — диплом ветеринара. Распределение. Выбрал Калининскую область. Отправили в колхоз имени Мичурина. Места красивые, но глухомань жуткая.

А в Ленинград и театр приезжал по любому поводу. Однажды твердым голосом сообщил председателю колхоза, что поступает в Институт культуры.

— Ты ж главный ветврач колхоза, — начал было предсе-

датель, — зачем тебе учиться на культуру?

«Клуб тебе отскреб, свет провел, звук поставил. Из города зеркальный шар привез, и такую цветомузыку на новогодний вечер устроил, что у всех был шок. Снежный городок с фигурами, подсвеченными огнями клуба, построил, катальную горку поставил, а ты все толдычишь «ветврач», — подумал Анвар, но бодро произнес:

Потому что я — сельская интеллигенция. Мы с учительницей и механизатором провели Новый год и Масленицу.

Да-с, ваши занятия клубной деятельностью только на пользу колхозу, — поскреб в затылке председатель.

Что на пользу — уж точно. Может, и направление от колхоза на учебу дадите? — быстро вставил Анвар.

Ладно. Но только на заочную форму обучения.

В итоге получил направление и даже сделал какие-то липовые справки. Не хватало лишь фотографий 3x4. Ничего страшного — из большой вырезал маленькую. Но в нужный размер не влезли уши. Пришлось отдавать в приемную комиссию без ушей.

Поступив в институт, завис в городе — друзья, театр, жизнь, одним словом. Справку, оправдывающую прогулы, смог достать только через знакомых из КВД. Ее текст гласил, что у Либабова А.З. аллергические явления на цитрусовые.

Но сперва пришлось натереть ноги солью, чтоб в КВД поверили — экзема действительно в наличии.

В поезд, везущий обратно в колхоз, приковылял на костылях, прихрамывая на забинтованную ногу, — вдруг односельчан встретит? Сердобольные соседи уступили нижнюю полку.

В итоге, опять проспав, теперь — свою станцию, он лихо вскочил и, схватив костыли под мышку, бодро побежал выгружаться. Спрыгнув на платформу, разглядел ошарашенные лица попутчиков, удивленных быстрым исцелением пассажира. А тут — односельчане навстречу. Пришлось встать на костыли, но в спешке перепутал здоровую ногу с больной — стал не на ту прихрамывать.

Жил он в доме бабки Максимихи, черты которой после как-то чудно проявятся в лицедейском образе Анваровых бабулек. Занятная была старушка.

По приезде сидит Анвар на завалинке, почесывается — ноги, натертые солью, еще долго зудели.

Анварка, а че ты тут делаешь? — бархатным голосом спросила Максимиха.

Так делать нечего, телевизор не работает... — ответил не подозревающий подвоха Анвар

И то верно. Лампы у его сядут. Вот скоро «Время» ка-жут — так включу. А че чешесься-то?

Так аллергия у меня. На цитрусовые.

Какие такие цитрусовые? — подозрительно спросила Максимиха.

Да апельсины там, мандарины.

Знаем мы ваши лергии, — недоверчиво сощурилась Максимиха.

И на всякий случай отселила на неделю Анвара в сарай, раструбив на всю деревню, что у него почесуха.

А муж ее, привычно куря махорку, покашливал, задумчиво смотрел на Анвара и все приговаривал любимое: «Эвоно как».

Пугал Анвар деревенских не только почесухой. Чтобы не потерять навыки техники пантомимы, он, натягивая трико, уходил к лесу за кладбище и там занимался. И вот изображает он волну, стенку, решетку, канат, ходит против ветра, а мимо бабуля — шмыг. Прибежала в деревню и как раскричится:

Бабы, там врач наш в черном одеянии весь корчится!

Могет, с ним падучая случилась? — зашелестели одни.

Могет, умом тронулся? — запричитали другие.

А может, сектант? — засомневались третьи.

Но скоро он перевелся поближе к Ленинграду — в молочный комплекс «Лаврики». Интереса к театру не потерял, каждые выходные бывал в городе. Но «Лицедеи» часто и надолго уезжали на гастроли. Анвар оказался в отрыве от театра, хотя к творческой деятельности тянуло.

И он занялся наукой. Фармакологией. Его шеф, главный врач, ко всему передовому относился положительно. Новаторство приветствовал. Следовательно, у Анвара была широкая дорога для научных экспериментов. Он почти накопил материалы для диссертации.

Раз, прочитав статью про новое поколение какого-то лекарства типа пептиды, вместе со своим научным руководителем, доцентом ветеринарного института, Сашей Светковским, поехал в Москву в лабораторию кардиологического центра. Вырядились в старые пиджаки, широкополые шляпы, взяли ридикюли и в образе киногероев пятидесятых годов заявились в лабораторию. Им выдали сухой препарат, но дома с порошком не заладилось...

Сперва пришло разочарование в науке, а после наступила перестройка. Вместе с предложением от Вячеслава Полунина бросить сельское хозяйство и прийти в театр работать.

Из «Лавриков» отпускали с трудом. При всей комичности и чудаковатости он был хорошим ветеринарным специалистом высшего звена. И, как говорится, с перспективой.

Профессиональная актерская деятельность началась с успешной поездки в Одессу. Первого апреля 1987 года на Дне смеха Анвар выступал с «Лицедеями». В уличной «Катастрофе» абсурдно комментировал действие. Одновременно на расстоянии вытянутой руки комментировал то же действие и Александр Филиппенко.

«Юморину» снимало телевидение. Он позвонил домой.

- А мы тебя в поселке смотрели по Центральному телевидению, — сказала сестра.

Сынок, вернись в ветеринары, — заплакала мама. — Столько лет обучения, хорошая карьера. Такая хлебная и надежная профессия...

Дальше — обыкновенная работа театра — выступления, гастроли. Очень быстро накрыли своим талантом Запад. Да так, что Париж без устали полгода рукоплескал русским. Впрочем, немцы и французы скоро решили, что «Лицедеи» — их земляки.

До покорения Запада успели провести фестиваль уличных театров — «Лицедей-Лицей». Прежде Анвар уже участвовал в фестивалях, но занимался всем подряд, кроме выхода на сцену. Зато в программе «Лицедей-лицей» он реализовался по полной — в уличных акциях, в экспериментах, в перфомансах. Играли «Катастрофу» в нескольких местах — раз. Десанты по пригородам, вроде парада клоунов в Кронштадте, гала-концерта в Ломоносове или водной феерии в Сестрорецке — два. Маленькие смешные «Посекачи» в ЦПКО — три. Спектакль в фонтане Александровского садика «Путешествие вокруг света» — четыре. А еще шествие по Невскому проспекту и демонстрация клоунов.

Потом придумали «Караван мира». Хорошее было время, романтичное. Каждый на своей машине и со своим же прицепленным караваном — он же дом путешествовали по миру, останавливаясь в кемпингах, на побережье.

На обложках глянцевых журналов, на страницах черно-белых газет, на рекламных проспектах, афишах — физиономия Анвара. И не потому, что он главный «Лицедей». Наоборот — репертуара мало. Зато много уникальной внешности рожденного быть клоуном. Но это так, в сторону.

Летнее турне — зимнее турне. Фестивали-гастроли. Гастрол и-фести вал и.

Уж не почудилось ли России, что «Лицедеи» жили здесь?

И вдруг — ра-а-а-аз, и все изменилось. Выросшие дети взбунтовались и ушли от Славы. Вернулись домой.

Слава Полунин после эволюционного расхождения предлагал Анвару остаться с ним — отказался. В тревожное время, когда Лейкин с Кефтом отправились в цирк Du Solei, оставив театр с репертуарными пробоинами, которые сразу не заклеить, Слава опять зазвонил — и опять отказ. Звал в Англию — нет. Зовет и сейчас — Анвар не соглашается. Хотя благодарность учителю велика. И уважение не меньше.

Наверное, это патриотизм — родина, город, театр. Перемешанный с идеализмом. Где яркого идеалистического гораздо больше.

Скорее, просто детство не кончилось.

Когда ушли от Славы, в задоре доказывания всякому и якому, скоро сочинили великолепную «Безсолницу». И Анвар здесь стал уже заметен. Прежде он был выпукл лишь в уличных представлениях. И еще в давно улетучившихся «Снах».

В общем, сочинили «Безсолницу» — прорвемся! Дальше — «Доктора Пирогова». Театр, покинувший создателя, Станиславского от клоунады, легко запустился и начал набирать обороты. Как вдруг — это нечаянное вдруг — искушение. Приглашение в цирк Du Solei. Но не всех «Лицедееев» — только клоунов. Цирку требовались актеры, а в театре — службы, цеха. Даже не скрипнув зубами, отказались — театр главнее.

Новое приглашение. Дело кончилось тем, что Валера Кефт и Леня Лейкин подписали контракт с Du Solei. Думали, что только на год. Не случилось. Теперь они в Лас-Вегасе. В Цирке на воде. Это тоже Du Solei.

У Анвара два близких друга — Саша Бачманов да Валера Кефт. Нынче оба в Америке работают.

Было время, когда из-за этой Америки, скорее — из-за собственных представлений о чести актера и из-за своей любви — театра, Анвар не снялся у Леши Балабанова в «Счастливых днях».

Леша как увидел его, так сразу ладони причудливо выгнул, со стула привстал.

— Иллюзионист, — только и выдохнул.

Просто тогда его любимым фильмом был «Иллюзионист» Стерлинга. И Балабанов искал в «Счастливые дни» подобного иллюзиониста. Анвар оказался не то чтобы фигурой или лицом схож, а странностью, способом мышления. Но он уезжал на длительные гастроли в Америку.

В «Счастливых днях» замечательно снялся Виктор Сухорукое. После Анвар с ним же в балабановском «Замке» сыграет роль Артура. И они разделят «Созвездие» за лучшие мужские роли второго плана. Правда, здесь съемки опять совпадали с гастролями.

Парадоксально, но Анвар в кино (может, пока?) не очень пригодился. Хотя наш кинематограф ленив, в нестандартное вглядывается долго. Справедливости ради скажем, что сейчас его пригласил Алексей Герман в «Трудно быть богом».

Сам мечтает о трагикомической роли. С абсолютным перевоплощением. Чтобы легкие ноты комического образа в начале фильма к финалу собрались в мощный трагический аккорд.

Ему бы удалось. Эскизно же в «Замке» получилось.

Пока Анвар выполняет функции ректора школы-студии при «Лицедеях». Кому-нибудь ведь надо этим заниматься. Тем более, что инициатива набора нового курса во многом принадлежит ему.

Может, это простая мечта вернуть дух студийности, нежелание расстаться с молодостью? Или идеализм? Или болезненное чувство ответственности перед театром, которое четыре года назад сподвигло его принять пост директора театра? Хотя теперь, когда дела «Лицедеев» более-менее наладились, он спрыгнул с директорского пьедестала. Понял, что и на сцене решает проблемы погрузки-разгрузки, дворников и сторожей.

Кстати, про пьедесталы, скульптуру и живопись. Важным человеком, который своим уважением к таланту Анвара помог тому крепче поверить в себя, стал Михаил Шемякин. Болтают, что художник, разглядывая Анвара, видит в нем свои ожившие работы. Всматривается, вслушивается в непохожесть того. Но уверена — Миша любит в нем и младшего брата. Короче, они дружат.

A porte — задумав в Мариинке «Щелкунчика», Шемякин на роль Крыселье — Короля Мышей полагал только Анвара. Почему не случилось? Правильно, репетиции совпали с гастролями «Лицедеев».

Анвара про Шемякина лучше не спрашивать:

— Что говорить? Это же Личность, Художник. И оба слова с большой буквы. Пояснения требуются?

Негусто, как говорится.

Они сдружились в Венеции, в тот год, когда Шемякин открывал там памятник Казанове. Анвар, летая, бродил Падшим ангелом.

Шемякин не любит, что называется, материальных подарков. Тогда Анвар задумал подарить Мише шемякин-ского же Петрушку, переведя застывшую бронзу в живую пластику. И на последний Венецианский карнавал явился в костюме Петрушки. Мучительно искал пластику — в маске работать сложно. Нашел ее ломано-изогнутой, близкой к графике Шемякина. Работал на рваном ритме, от очень медленного, плавного, до эксцентрического.

Если вы поинтересуетесь у Анвара результатом этого выступления, скорее всего, он ответит:

— Это не моя работа. Это — Мишина работа. Моим было

только желание.

А Шемякин расскажет, какой фурор произвел Петрушка на фестивале. Как, хотя Петрушка не вполне вписывается в эстетику венецианских карнавалов, толпясь и толкаясь, его наперебой снимали все камеры мира. И какой шквал аплодисментов оглушил площадь Святого Марка, когда Анвар поднялся на сцену, представляя костюм:

— Михаил Шемякин. «Петрушка». Из цикла «Карнавалы Петербурга».

А ведущий, перекрикивая площадь, будет пытаться объявить:

— Россия.

Взрослый клоун любит эксцентричные старые машины — у него чуть ли не единственный в городе «Ситроен Чарльстон» и «Мини-остин». Думает покупать старого же «Фольксвагена-жука». И машину «Победа».

Собирает клоунов. В коллекции — больше ста штук.

По-прежнему обожает танцевать. Чаще — нон-стопом.

Еще у него дом в деревне Кикерино под Гатчиной, где бывает часто — воздухом дышит, в земле копается, садом занимается.

Жена, дочь и боксер по кличке Рэгги. Знакомые находят удивительное сходство Анвара с его псом.

Когда же вам померещится на крыше худенькая фигурка, спасающая котят, или, наоборот, из люков вытаскивающая собак, а пьяниц—из канав, как знать, может, это тоже будет Анвар.