Аркина Н. Монологи Анатолия Елизарова

Аркина Н. Монологи Анатолия Елизарова // Театр. 1983. №9. С. 106-107.

Уже много лет Анатолий Елизаров настойчив в своей преданности традиционной классической пантомиме. Тщательно оберегая ее древний язык, артист не ищет легких путей в искусстве – не пытается соединить классическую пантомиму с танцевально – пластическим движением, с бытовой мимикой (как нередко делают другие мастера и достигают в этом определенных успехов). Елизаров создает свои образы так, как это делали мимы далекого прошлого. Тем самым артист сохраняет для будущего древнейшее искусство мима в чистоте его языковых форм.

Концерт нынешнего сезона «Монологи» представил старые и новые работы Елизарова; артист отмечал 25-летие своей сценической деятельности. Режиссер новой программы, как и всех предыдущих, - Марис Лиепа. Из многих качеств, присущих творчеству Лиепы и отраженным светом возникших в концерте мима, отражу лишь два, столь важны для эстрады: хороший вкус и строгость в отборе выразительных средств.

Мим на эстраде, как никто другой, одинок. Даже музыки подчас он лишен – так, подавляющее большинство своих этюдов Елизаров играет в тишине, музыкальные заставки лишь анонсируют его номера. Поначалу недоумеваешь – неужели возможно так играть целый вечер? Но постепенно убеждаешься: высокий профессионализм, точность замысла, неподдельная искренность мима делают зрителя активным соучастником сценического действа. Древняя пантомима на это и рассчитывала: артисты площадного театра – райка, балагана, цирка – выступали перед городской или сельской толпой, слезами и хохотом откликающейся на их игру.

Вот и сейчас наш современный мим – высокий, складный, с открытым, подвижным, чутко вибрирующим лицом, как в старину набеленным пудрой, - заразил нас открытостью своих эмоций, своей душевной распахнутостью. На концерте Елизарова царит атмосфера зрительского воодушевления. Мой сосед весь вечер как-то радостно приподнят. Его радость – от приятия «условий игры», предложенных артистом, от увлеченности этой игрой.

Вереница образов проходит перед нами. Лишь мгновения даны каждому персонажу, но эти мгновения выстраиваются в новеллы – о цветке, сорванном на неприступной горной вершине, о звонаре, наслаждающимся музыкой колокола, о незадачливом пассажире, об одержимости художника, музыканта, циркачей…Человек на сцене превращается то в сеятеля, то в колос, стремящийся к солнцу, то в укротителя, то в удава, то в маэстро, то в зверей из басни Крылова. Мгновенные преображения мима, творимые не только лицом и телом, но и одной лишь кистью руки, поворотом головы, заставляет нас убыстренней соображать, фантазировать. Елизаров динамизирует наше воображение. В какой-то момент мы вздрагиваем от ужаса, а на сцене всего лишь лицо человека и «нацеленная» на него кисть руки. Но для нас сейчас эта кисть – голова, пасть удава, и она вот-вот цапнет укротителя. Страшно. А через несколько секунд смешно, потому что укротитель все-таки справился с удавом и уходит со сцены, беззаботно прыгая через змею, как девочка через веревочку.

В новелле о пассажире – ряд сюжетов; спустя много дней после концерта, вспоминаешь калейдоскоп положений, проходящих под могучий аккомпанемент грохочущего и трясущегося вагона, стука его колес. Этот звуковой ряд явственно «слышишь», вспоминая неистово пляшущие тело, руки, голову, лицо пассажира – сидящего, расхаживающего…

Простодушие героев Елизарова, незамутненная наивность их душ свидетельствуют об остром глазе художника, виртуозно владеющего своим ремеслом. Мим перевоплощается в своих героев с помощью как будто бы простых, незамысловатых приемов (волк щелкает зубами, журавль тянет ногу, художник колдует кистью, ваятель в поте лица орудует резцом…). Все слагаемые броски, «линейны», а в целом получается совсем не простой – затейливый, узорчатый рисунок. В том, как из простых, легко доступных пониманию деталей вырастает обобщенный образ, излучающий щедрый юмор, иронию, сарказм – профессиональный секрет Елизарова.

Многие его миниатюры – комедийные сценки. Мим – пересмешник творит политическое, фарсовое действо, в котором гипербола, гротеск возникают из обыденного, повседневного, бытового. Вот новелла (она крупней других) «Три бокала», у нее интонация рассказов Антоши Чехонте. Здесь мим – гость на званом приеме – набрасывает нам массу человеческих портретов, даже характеров некоторых из них, при этом ни в кого не перевоплощаясь, никого специально не показывая. Как это сделано? Игрой контрастных красок, сопоставленных, что длятся секунду-две. Но этого достаточно, чтобы зритель увидел партнера нашего героя. Вот он здоровается с верзилой, вот – с коротышкой, вот – с привлекательной, элегантной дамой, с рубахой-парнем, с высокопоставленным лицом, с занудой-болтуном…

Ассоциация – верный спутник творчества мима. Ассоциативное восприятие бытовых, житейски ситуаций позволяет ему увидеть эти ситуации порой в неожиданных, причудливых ракурсах. Так возникает пластический парадокс – одно из выразительных средств Елизарова. Почему пианист, вдохновенно исполняющий виртуозный пассаж, вдруг отстукал строчку на пишущей машинке да еще передвинул каретку? Почему смычок скрипача «обернулся» стрелой, стал пилкой для ногтей, вязальными спицами? Почему сблизились, одинаково прижались к земле пластические портреты новорожденного и старца? На такие вопросы мим подробно ответов не дает. Все эти образы – лишь «мимолетности» его фантазии.

Мимолетность – здесь жанр. Лишь иногда артист развертывает действие во времени, как это было в новелле «Три бокала» или в номере «Пассажир в поезде», взятом из репертуара Марселя Марсо.

Как уже говорилось, Елизаров играет свои монологи, диалоги, сценки без музыкального сопровождения. Но не все. В миниатюрах «Сеятель», «Волк и журавли», в финальной коде «Прощания мима» он обратился к музыке Г. Савельева.

Видимо, музыка в дальнейшем войдет в творчество современного мима, станет новой выразительной краской его искусства. Графическая стойкость почерка артиста требует особой чуткости во взаимоотношениях с музыкой. Каким должно быть ее звучание – оркестровым или инструментальным? Второе, думается, в ряде случаев ближе пластической «скорописи» мима. Но это лишь предположения.

Можно себе представить, что Анатолий Елизаров вскоре возьмется за крупное полотно, обратится к образам большой литературы (как в свое время обратился Марсель Марсо к гоголевской «Шинели»). Елизаров подошел к этому, исполнив свои «Три бокала».