Алексеева Е. Пьеро

Алексеева Е. Пьеро, который язык проглотил // Санкт-Петербургские ведомости. 2010. февраль.

Контрамарка

На днях в Доме актера состоялся юбилейный вечер артиста пантомимы Бориса Агешина.

Все было, вроде бы, как обычно: сокурсники и ученики, песни, букеты, подарки, поздравления коллег, среди которых были Валентина Панина, Георгий Штиль, Лев Елисеев, Виталий Псарев… Но публика отметила особый, интеллигентный, петербургский характер вечера – под стать юбиляру. Тут, конечно, дело в личности артиста, уникального мастера уникального жанра. На плакатах, украшавших сцену, черный силуэт, белая маска. Имя написано не слишком крупно, а заглавными буквами значится – МИМ.

Он увлекся пантомимой, когда этот жанр был на взлете популярности. В Европе блистали Марсель Марсо, Жан-Луи Барро, Ладислав Фиалка, Генрик Томашевски. Гастролировали они и в Питере, собирая столь же полные залы, как и «Современник» с «Таганкой». Питомцами первой в СССР студии пантомимы, которую в ДК Промкооперации создал Рудольф Славский, стали Борис Агешин, Вячеслав Полунин, Анатолий Елизаров и еще десяток известных актеров. В звезды вышли не все, но многие. И каждый пошел своим путем.

Телезапись пантомимы «Отец и сын» напомнила о неповторимой линии, которую выбрал Агешин. В коротком этюде – судьба человека: от рождения ребенка, до его взросления и прощания старика с сыном и с жизнью. На сцене актер один, но кажется, что их двое. И не нужны слова и комментарии. Обобщение возникает само собой, как бы невзначай, без малейшего педалирования. Борис Агешин был печальным Пьеро ленинградской эстрады. Сочинял и исполнял не только и не столько смешные, сколько философские новеллы. Участвовал в сборных концертах, работал в театре Аркадия Райкина, много лет служил в «Ленконцерте», выступал с ансамблем «Дружба»… Сольных программ у него было немного. Хотя пластических миниатюр набралось бы не на один вечер, и публика ценила театр мимики и жеста, что позже было доказано триумфами «Лицедеев», «Комик-треста» и отдельно – Славы Полунина.

Но то была другая стезя. Клоун-мим театр предполагает массовость не только в зале, но и на сцене. Да и комическое начало здесь явно доминирует. Минимализм, которому был привержен театр пантомимы 1960-70-х, выдвигал вперед человека. Артист был на сцене один. Фигура, обтянутая черным трико, говорила каждым мускулом. Лицо, как в древнегреческой трагедии, ограничивалось скупым мимическим набором. Язык заменяли жесты. Здесь, как в балете, выразительно каждое движение тела. Особенно «говорливы» у Агешина руки. Недаром пантомиму называют ожившей скульптурой. Кстати, у него даже были новеллы на эту тему. Уморительно смешные зарисовки тоже были. И классические вариации а ля Марсель Марсо – как непременные тридцать два фуэте – имелись в его арсенале. Думаю, попадись артисту в ту пору режиссер, и в Питере появился бы еще один «Театр одного актера». Без слов.

Но нынче – время «Лицедеев». Видно, витамин юмора требуется в лошадиных дозах. Здесь питерская школа опять же – впереди планеты всей. Воспитанников отправляем как на гастроли, так и на экспорт. На юбилее Агешина вспоминали и его однокашников, и учеников. Полномочным представителем на сцену вышел Роберт Городецкий – очень смешной, но тоже грустный молчун. Как подарок преподнес имениннику и публике свой коронный номер «Голубые канарейки», причем, в двух вариантах: в исполнении «старой гвардии» (с Анной Орловой и Феликсом Агаджаняном) и в компании двух юных клоунесс. Девушки – еще одно поколение учениц Бориса Дмитриевича Агешина. Ныне это театр «Клоун-гёрлс». От модного направления они не отклонились, существуя где-то на грани между мим-театром и цирком. Однако в главном учителю верны: каждая их миниатюра – маленькая новелла, с четко выстроенной драматургией, характерами, развитием отношений и ненавязчивой моралью.

Согласно семейной легенде, питерский школьник Боря Агешин занимался детской художественной самодеятельностью, участвовал в литмонтажах. Но в один решительный момент, когда надо было сделать шаг вперед и громко продекламировать стихи, не смог выдавить не слова. Актриса театра и кино Татьяна Пилецкая (по совместительству вот уже почти сорок лет жена мастера) в книге «Хрустальные дожди» трактует тот факт биографии как судьбоносный, полагая, что он не напрасно «проглотил язык».